В то время как они говорили, а раввин молча слушал их речи с каменным лицом, среди присутствующих вдруг возникло какое-то движение; через миг двери зала стремительно распахнулись и на пороге появился тот, о ком раввин думал все это время, – архиепископ Санта-Розиты в сопровождении двух клириков.

Это был молодой мужчина с отважным, страстным лицом фанатика, гордый, как и сам раввин, но не так, как тот, – не безмолвной гордостью, покоящейся на дне души, а надменной, написанной на лице гордостью князя правящей Церкви. Он на мгновение застыл в дверях и скользнул гневным взором по лицам отцов города, которые при его появлении побледнели.

Ему только что стало известно, молвил он, о происходящем в этом зале – о недостойной попытке склонить иудейского лекаря к тому, чтобы нарушить приказ королевской четы ввиду угрозы чумы. И он явился напомнить, что христианам запрещено принимать помощь иудейских лекарей. Правда, в последнее время запрет этот мало кого заботил, так как со здоровьем у горожан до сих пор, слава Господу, не было хлопот, однако теперь Святая Церковь считает своим долгом напомнить о нем со всею строгостью. И оттого, что они удержат в городе иудейского лекаря, проку не будет, ибо ни один истинный католик не посмеет обратиться к нему.

Отцы города вновь побледнели, видя, что своим напоминанием об этом запрете архиепископ перечеркнул все их планы. В замешательстве они не знали, что ответить. Тем временем архиепископ обратился к Харону бен Израэлю с властным жестом:

– Я полагаю, ты понял, что все, что ты тут наобещал отцам города, ровным счетом ничего не стоит.

Харон бен Израэль спокойно ответил, что он не давал отцам города никаких обещаний; при этом ему не удалось скрыть своего тайного ликования.