Молодой архиепископ грозно взглянул на него.

– Ты, верно, радуешься, презренный иудей, отказав отцам города в помощи! – воскликнул он. – Ведь ты со своими соплеменниками ненавидишь всех, чья вера названа по имени нашего Спасителя. Если бы ты был христианином, ты сокрушался бы о том, что не смеешь помогать людям, которых считаешь своими врагами.

Раввин посмотрел ему прямо в глаза и молвил спокойно:

– А разве христиане любят тех, кого считают своими врагами?..

Несколько мгновений все смущенно молчали, словно утратив дар речи, вновь, как в Тортосе, слово иудея повергло всех в замешательство. Между тем Харон бен Израэль слегка поклонился с холодной учтивостью и покинул ратушу.

Едва оказавшись на улице, он отдался переполнявшему его и рвущемуся наружу ликованию. Он славил и восхвалял Бога своих отцов, даровавшего ему эту победу над врагами; его одолевало желание излить свою радость и благодарность в святилище, и он отправился в синагогу.

Уезжавшие из города иудеи уже изъяли из храма его священное содержимое. Алтарь стоял пустой и осиротевший, свитки Торы и других священных рукописей были унесены; оставил свое привычное столетнее место и семисвечник – одним словом, синагога являла собою печальное зрелище покинутого дома. Раввин, при виде этой унылой картины еще более укрепившийся в сознании справедливости своего тайного триумфа и радости возмездия, как особую милость ощутил то, что здесь, в этом утратившем свой особый смысл помещении, еще раз вознесется к небу горячая благодарственная и хвалебная молитва. Преклонив колена, благодарил он Бога своих отцов и славил Его; в пылу молитвенного восторга он даже пожелал совершить еще один, особый акт преданности Богу: он дал Ему обет принести любую жертву, какую Он только пожелает, и просил Бога Самому определить эту жертву.

Когда он наконец поднялся с колен, то заметил среди кучи мусора оброненную кем-то в спешке страницу одной из священных рукописей; очевидно, она незаметно выпала из свитка. Раввин наклонился и поднял ее, но не стал утруждать себя чтением, а просто сунул лист в карман платья, чтобы потом вернуть недостающую часть рукописи на место.