Когда раввин Харон бен Израэль достиг иудария, все было охвачено щемящей суетой последних приготовлений в дорогу. Перед воротами стояли повозки с запряженными в них лошаками, в которые грузили домашний скарб. Стражи общественного порядка тщательно проверяли каждый узел и мешок, зорко следя за тем, чтобы там не оказалось монет или чего-нибудь ценного, ведь закон об изгнании дозволял иноверцам брать с собой только самое необходимое, а всем было известно, что многие евреи, подвизаясь арендаторами и коммерческими советниками, составили себе немалое состояние, которое государство не желало упускать. При этом все происходило почти беззвучно, если не считать всхлипываний женщин, потому что перед настежь раскрытыми воротами иудария толпились христиане, наблюдая за отъездом евреев – кто с холодным любопытством, кто с сочувствием. Время от времени в толпе появлялся слуга инквизиции и призывал любопытствующих горожан благодарить Бога за то, что Он наконец избавил их от чужеземцев и что город теперь станет истинно христианским. И чем ближе раввин подходил к иударию, тем отчетливее слышал он нежный голос своей дочери, на который во всеобщей сумятице никто не обращал внимания. Харон бен Израэль ускорил шаги, но когда он уже пробивался сквозь густую толпу зевак перед воротами иудария, на площади что-то произошло. Послышались ужасные крики, толпа качнулась и раздалась, освободив узкий проход, по которому неслышно, но широкими, властными шагами шла высокая женщина с пепельно-серым лицом, с горящими лихорадочным блеском глазами; походка и вся фигура ее выражали какой-то кощунственный триумф, какую-то злобно-ликующую радость. Что это была за женщина, никто не знает и теперь уже никогда не узнает. В народе говорят, то была «чумная дева», которая, как известно, по обыкновению, являлась в город перед приходом чумы. Бледная и изможденная, как покойница, женщина эта, однако, имела могущественный вид победительницы, способной отшвырнуть в сторону всякого, кто встанет на ее пути.