Они охотились на кабана, того самого, которого недавно заметили в долине, огромного бурого хряка с желтоватыми клыками, кривыми как турецкий ятаган.

Секач поднялся из логовища. Шпоры на сапогах мальчишек потемнели от крови. Она сочилась с боков скакунов, которых всадники сильно кололи в бока в неодолимой жажде настичь жертву как можно скорее. Впереди маячил лесок. Переплетенные ветви деревьев — преграда для охотника и лошади, защита для их жертвы. Они снова и снова били коней шпорами. Быстрее, еще быстрей!

Он бросил копье, далеко, с напряжением всех сил. Это был последний шанс, и юный охотник не упустил его. Стальное лезвие распороло спину животного. На месте пореза выступила кровь, кабан сбавил ход, но не остановился. Его товарищ, брат, разве что не кровный, тоже бросил копье и не промахнулся. Секач споткнулся, упал, перекувырнулся несколько раз и уперся в дерево, которое могло бы спасти его. Он был обречен, но жизнь еще теплилась в нем. Эти последние мгновения жизни дикого животного всегда бывают самыми опасными.

— Нет, не надо, — прошептал мальчишка, которого охватил внезапный страх, когда его товарищ соскочил с седла и поднял копье. — Подождем, пока он умрет.

Из памяти рыцаря, из его снов исчезли многие лица, даже те, которые были самыми близкими и знакомыми — родители, дети, любовницы, враги. Но это не исчезало никогда.

Товарищ помедлил, напряженно посмотрел на кабана зелеными глазами из-под черных волос, упавших на лоб, потом улыбнулся и мягко спросил:

— Сколько раз, Ион, тебе приходилось смотреть им в глаза, когда они умирали?

В воспоминании, которое было почти что сном, друг шагнул вперед. Кабан поднялся. Он оглушительно ревел, кровь хлестала из раскрытой пасти. Древко копья, впившегося ему в бок, дрожало на весу. Секач готовился атаковать. Юноша держал оружие наперевес, как на поле боя.