Убитый горем, отправился на сцену Кива. Он не мог ребятам в глаза смотреть. Они и так по его виду поняли, что касса пуста. А играть просто так у них нет ни малейшего желания. Вот они сдерут с себя бороды и пейсы, снимут парики, и пусть он сам играет.

Кива был в обморочном состоянии. Подумывал было уже, что надо снять с себя ермолку и лапсердак, бороду и усы и через чердак осторожненько бежать куда глаза глядят. Но тогда он должен будет навсегда покинуть родной городок.

Да, мы еще никогда не видели нашего Киву таким удрученным и несчастным, как в эту минуту. Он кивнул на грохочущий зал – мол, смотрите, ребята, что там публика вытворяет. Придется играть, иного выхода нет. А что касается мороженого и прочего – то после спектакля что-нибудь придумаем. Он, как им известно, своих товарищей не обманывал никогда.

И Кива Мучник взял себя в руки, оглянул нас, как полководец осматривает свое доблестное войско перед боем, и кивнул нам, чтобы раздвинули занавес.

Увидев нас в длинных балдахинах с бородами и пейсами, чудовищными головными уборами, измазанных сажей, глиной и еще черт знает чем, публика подняла нас на смех.

Такое началось в стойле, что мы, несчастные, не знали, куда деваться.

Наш театр чуть не разлетелся от смеха и хохота, от чудовищных выкриков.

Со всех сторон на нас тыкали пальцами:

– Ой, горе мое! – кричала старушка. – Могу поклясться, что тот разбойник в ермолке это никто иной, как наследник шапочника Лейбуша.

– А этот длинный, с рыжей бородой – сынок солдатки Баси!

– Кто их так нарядил? На чертей похожи!..

– Гляньте, и девчонки там с этими босяками! И как это матери их пустили? Парни – еще куда ни шло, но девчонки…

– Эй, артисты соломенные, начинайте! Спите скорее – подушка нужна! – кричали бендюжники и громко смеялись. – Поехали, скоро нам спать пора!

Мы стояли как пришибленные. Мы – это и есть артисты, кому адресованы были все эти возгласы и колкости. Стояли, чуть не проваливались со стыда. Лица наши пылали, мы не знали, куда деваться от такого немилосердного приема.