Кива тут же понял, что все пошло прахом и никто из нас не сможет рта раскрыть, чтобы высказать то, что суфлер начнет нам кричать из своей будки. Он понял, что артистов как таковых у него уже нет и надо всю тяжесть взвалить на свои бедные плечи. Он нам подмигнул: ребята, не унывайте, мол. Стойте как вкопанные, остальное уж я сделаю…
И он бодро шагнул к краю сцены, которая заскрипела под ним, чуть не перевернулась, и громко крикнул:
– Тихо, люди! Спокойно сидите. Начинаем! Мало того, что никто билета не брал, так вы еще галдите. Нехорошо так! Тихо!
И, прокашлявшись на весь зал, он начал петь. И его божественный голос зазвучал так, что мог камень растрогать.
Затаив дыхание, люди слушали песню, восторгаясь голосом юноши. Когда он кончил петь, все громко захлопали, требуя петь еще.
Кива стоял и кланялся, а стойло не переставало гудеть.
И вдруг раздался грубый голос:
– Гей, Кива, эту песню мы уже слыхали, когда ты пел с шарманщиком. Давай лучше пой «Свадьба была в казарме, а ротный дядька тоже был при сем…»
– Давай про любовь!
– Нет, про сиротку Хасю!
– Зачем тебе драть глотку! – раздался голос с другого конца стойла. – Давай лучше танец! Ударь танец, чтобы потолок треснул!