Мы стояли в своем углу растерянные. Холодный пот выступил на лбу. Только теперь я окинул быстрым взглядом «зал» и – о ужас! – увидел моих братишек и сестренок, отца и мать. Они сверлили меня глазами, а малыши строили рожи.

Мама была просто не в себе. Она смотрела на меня, как на потерянного, и ломала пальцы, качала головой, и до меня донеслись ее слова:

– Боже мой, боже мой, смотрите, что из него сделали! Он никогда не смоет с себя эту сажу… Как дурачок стоит. Я его десятью водами не отмою. Измазали, как трубочиста. Ничего, пусть уж сегодня в дом не приходит! Я ему покажу, как быть артистом!

А стойло угрожающе гудело, требовало танцев.

Кива Мучник свободно расхаживал по скрипучей сцене, чувствуя свое превосходство перед публикой. Он ждал, чтобы шум немного улегся. И вдруг подбежал к нам, схватил за руки и шепнул:

– Ничего, не страшно. Будем танцевать…

– Да я не умею! – чуть не заплакал я, упираясь.

– Дурень, а кто умеет? – улыбнулся он. – Ты что, не бывал никогда на свадьбах, не наблюдал, как топают, крутятся-вертятся? И мы будем крутиться. Главное – больше жизни и не унывать.

И все закружилось перед нами. Наш добрый Кива такое вытворял на сцене, что, казалось, всю жизнь он только то и делал, что танцевал.

Каждый раз, поравнявшись с нами, он говорил:

– Не бойтесь, братцы, бендюжникам это нравится. Делайте так, как я! Больше жизни! Веселее!

Он уже всех наших ребят втянул в круг. Мы теряли бороды, парики, ермолки. А девчонки визжали так, как на настоящей свадьбе.

Публике это так понравилось, что чуть было не разнесли на части стойло.

Кива Мучник строил дикие гримасы, забавляя публику. Но вдруг он весь побелел.

Что случилось? А случилось совершенно неожиданное. Он думал, что после этого танца, когда бендюжники успокоятся, можно будет начать играть трагедию, как было им задумано. Но вдруг увидел, как наш старенький аптекарь, вернее, теперешний наш суфлер, сложил папку, где лежала пьеса, в сердцах сплюнул и отправился домой.