- Говорят, что обувь он чистил сажей, а зеленые чулки штопал зеленым шелком.

Санчо разозлился: Да будет тебе известно, девица, что удобства, роскошь и покой созданы для сытых столичных жителей. А для странствующих рыцарей созданы только бедствия, тяготы и лишения. Да, они бедны. Но деньги и не нужны им! На постоялых дворах они никогда не платят за ночлег. Ибо все обязаны оказывать им радушный прием!

- Любопытно, за что же это такая привилегия?

- А за то! За неслыханные муки, которые они терпят, защищая слабых и обездоленных денно и нощно, в стужу и зной, пешие и конные, алчущие и страждущие и не защищенные ни от каких стихий!

- Подумать, что все доставалось на его долю, и он был вынужден терпеть... Тощий Алонсо Кихано!

- Хотя письмо, которое он сочинил для тебя, он подписал не так. Твой до гроба Рыцарь Печального Образа. Он знал, что ты все равно не умеешь читать.

- Зачем же он тогда писал?

- Это трудно понять.

- А письмо-то где?

- Письмо у меня. Только письмо и осталось на память о нем.

- Давай сюда.

- А тебе-то зачем? Все равно ведь ни слова не поймешь.

- Мне написано, мне и отдай.

- С условием вернуть.

- Там видно будет.

Санчо неохотно достал из своего дорожного узла старый, желтый листок бумаги, отдал ей. Альдонса смотрела в письмо.

- А подпись где?

- Где подпись, внизу.

- Вот это, наверно. "Твой до гроба Рыцарь Печального Образа".

- Как раз шесть слов.

- А надо пять. Твой догроба Рыцарь Печального Образа.

- До гроба, - может быть, это два слова?

- Что ты!

- Должно быть, ошибся. Он отдал мне это письмо только перед тем, как испустил дух. Не умирайте, говорю ему. Послушайтесь моего совета. Это глупость со стороны человека - взять, да ни с того ни с сего помереть, когда никто тебя не убивал и никто не сживал со свету, кроме разве одной тоски. Вставайте-ка, одевайтесь пастухом - и пошли в поле, глядишь, где-нибудь за кустом отыщем расколдованную донну Дульсинею, а уж это на что бы лучше!