Ганна испуганно посмотрела на свою рыбку, потом на Тракторину Петровну. Засунула рыбку в рот, давясь, глотала вместе с чешуей.
Проглотила, жалко улыбнулась. Губы от налипшей чешуи у Ганны стали серебристые, будто рыбки.
– Дикая какая, – брезгливо подивилась Тракторина Петровна. – Следуйте за мной на оформление. Ничего, перевоспитаем, мы и не таких перевоспитывали. А вы – к сторожу. Всей семьей. Попроси у него березовой каши. Десять порций на всех!
– Тракторина Петровна! – взмолился Марат. Сестрички дружно заплакали.
– Ладно. Уговорил. Прими все удары на себя, ты мужчина, ты рыцарь. Добрая я сегодня!
6
В кумачовой комнате только стул стоял и зеркало висело. Ганна на стуле сидела, на себя смотрела: сама себе нравилась.
– Оставайся у нас уборщицей, Харитина Савельевна, – предлагала Тракторина Петровна, подступая к Ганне с ножницами. – Нас тут взрослых двое: я да сторож. Не справляемся.
– Мне до хаты своей надо. У меня там хозяйство, огород. Вот девочку сдам – и айда домой. Как ее оформлю, так и…
– Девочку мы оформим быстро, – сказала Тракторина Петровна, начиная стричь. – Наша стрижка – это и есть документ. Мы не бюрократы. Закрой глаза.
Ганна послушно закрыла глаза. Тракторина Петровна стригла, расспрашивала:
– Откуда ты, девочка? Кто родители? Как осиротела?
– Сирота с рождения она, Петровна, – отвечала тетка Харыта вместо Ганны. – На плоту приплыла, по реке, в колыбельке. На малиновой подушечке, как куколка, лежала. Я лошадку поила, смотрю – плывет, я мужиков покричала, выловили. Она еще грудная была, всем селом выкармливали… Сейчас кормить нечем, голод кругом, вот сдаю…
– А чего ж она-то молчит?
– Она все время молчит. Не умеет говорить.
– Кулачья она дочь! – убежденно сказала Тракторина Петровна. – Хитрит. Откуда у бедняка колыбелька? А бревна для плота? Отец ейный и мать – кулаки… На любую хитрость пойдут, чтобы кровь свою грязную вражью оставить в нашем чистеньком новом мире!