— Может быть, все мы бессмертны, — сказал раб.

— Может быть, все мы рабы, — сказала принцесса.

— Дитя мое, иногда ты высказываешь на удивление мудрые мысли.

— Скажи, Марсий, ты видел нового офицера, который приехал из ставки, из Галлии? Это в его честь папа устраивает сегодня банкет.

— Все мы рабы — рабы земли, «животворной земли». Сейчас много говорят о Пути и о Слове — о Пути Очищения и Слове Прозрения. Я слышал, что в Антиохии на этом просто помешались — больше двух десятков самых настоящих мудрецов из Индии учат там всех, как нужно дышать.

— У него такое бледное, серьезное лицо. Он наверняка прислан с каким-нибудь ужасно секретным и важным поручением.

В эти минуты о том же самом, но далеко не так безмятежно размышлял в бане командующий гарнизоном. Все его тело, кроме многочисленных шрамов и рубцов, напоминавших о долголетней службе на границе, побагровело и лоснилось от здорового пота. Это было кряжистое, видавшее виды, изрядно иссеченное тело — на руке не хватало пальца, на ноге — тоже, кое-где перерубленные сухожилия сковывали движения, — но лицо его с выступившими на нем, как и на лысом черепе, каплями испарины сохраняло озадаченно-простодушное выражение, присущее молодым. Напротив лежал в жарком полумраке Констанций, похожий на труп в мертвецкой — с таким же бледным лицом, с каким вошел в баню, весь мокрый, белотелый и жилистый, — и снова и снова задавал свои вопросы. Он начал задавать вопросы сразу, как только появился здесь два дня назад, — почтительно, как младший по званию, и в то же время настойчиво, как человек, который имеет право спрашивать. Его вопросы нельзя было назвать дерзкими, но они касались разных деликатных обстоятельств, и даже если допустить, что младшему офицеру вообще позволительно обсуждать эти темы со старшим, то, уж конечно, не ему следовало заводить об этом речь первым.