Думается мне, что Сергей тут же растаял бы и бегство твое простил… Да и потом, если уж разобраться, что особенного случилось? Ну слышал я краем уха, что он, так сказать, не оценил должным образом твою верность и любовь…

Лучше бы он этого не говорил! Тем более таким откровенно снисходительным тоном, явно подразумевающим продолжение: «Он — мужик, ему положено. А ты, глупая курица, прижми хвост и радуйся, если любимый вообще соизволил вернуться!» Сударевские серые глазки насмешливо щурились, губы вздрагивали, готовые вот-вот расплыться в улыбке, а у меня внутри все потихоньку закипало от ярости. Вилку в креветку я вонзила с остервенением, сигаретой затянулась, закашлявшись, как пионерка, первый раз пробующая курить в туалете.

— А было ли что оценивать, ты уверен? — Проклятая нервная дрожь все не унималась, но в глазах моих уже вспыхнул профессиональный стервозный огонек. — Я про «любовь» и «верность»… Сдается мне, Витенька, что ты и в самом деле не в курсе. Да и Пашков твой драгоценный, наверное, тоже… Квартирка тебе моя не понравилась? Так какая ни на есть, а моя. Личная! Я ведь ее не снимаю, один очень хороший человек мне ее подарил. На первое время. «Потом, — сказал, — что-нибудь поприличнее подберем».

Врать я всегда умела вдохновенно и убедительно, поэтому ничуть не удивлялась сейчас тому, что глаза Сударева, насмешливо сощуренные, постепенно все более округлялись.

— Человек этот, правда, хороший, и знакома я с ним давно. А что касается моего бегства от Пашкова… Неловко, конечно, что Сережа теперь себя виноватым чувствует, но, сам пойми, и, мне стервой оказываться тоже было не с руки, а тут такой повод! При случае передай ему мои извинения.

— Так значит, ты с этим твоим «хорошим человеком»?.. — все еще немного недоверчиво начал Витенька.