— Брось, говорю тебе! У тебя что, другого дела нет! — крикнул Жак, все больше распаляясь.

Трусливый Леон послушно отбросил лягушонка. Но признать свое поражение не хотел и заносчиво возразил:

— Другие дела! А что, спрашивается, мне среди вас, деревенских, делать! Вот пошлет меня отец в Париж. Там он наймет мне дорогих учителей. Он обещал, что я буду учиться танцевать и фехтовать. Знаешь, что такое — фехтовать? Это — драться на рапирах.

— Я не хуже тебя знаю, что такое рапира. Но послушать тебя, так тебе только парижской науки не хватает. А здесь ты уже самый умный стал?

— А чему и впрямь можно научиться у деревенского священника! Разве это для меня учитель? Что он знает, твой отец Поль!

Жак вспыхнул.

— Как ты смеешь так отзываться об отце Поле! Вся деревня его уважает. Такого учителя, как он, и в Париже не сыщешь! Он столько знает и такой ученый…

— Много ты сам знаешь! Ведь ты дальше своего дома и носа не высовывал. А вот я слышал, что наш отец Поль только прикидывается таким смиренником, а на самом деле…

— Что? Что на самом деле?.. — грозно переспросил Жак, чувствуя, как сердце колотится у него в груди. У Жака с детства была одна особенность: когда он волновался или его охватывало смущение, он весь бледнел, а уши у него начинали гореть, да не просто гореть, а так, что это всем бросалось в глаза. И сейчас волнение Жака изобличали уши.

— Очень просто, его племянник, которым он нахвалиться не может, оказался не то вором, не то убийцей. В общем, каторжник!

В глазах у Жака потемнело: «Фирмен — вор! Фирмен — убийца!»

— Ты врешь! Врешь!

— А вот и не вру! Это твой Поль врун, а не я. Ведь потому, что его племянник — вор, о нем никто и не говорит, да и сам отец Поль не заикается…

Как на грех, в конце дороги показались мальчишки из деревни. Они шли стайкой; среди них Жак различил сына кузнеца и Мельникова сына.