Традиционная вялая сюжетность литературы XIX века стала беспокоить авторов в начале XX. Выразил это в манифесте "Почему мы Серапионовы братья" Лев Лунц. Тема развита также в его статьях "О публицистике и идеологии" и "На Запад!". Он призывает к большей динамичности сюжета, к "хорошо организованной" прозе. Е.Замятин, патрон Серапионов, указывал на О'Генри и Уэллса, как отличных сюжетников. Требование остроты сюжета Лунц попытался реализовать в собственной новелле "Исходящая в"--37", где реальность смешена с фантазией. Нельзя, однако, сказать, что призыв Серапионов удалось осуществить хотя бы им самим: может, генетика русской классики оказалась все-таки сильней?

По Бахтину, романному герою присущ "избыток человечности", ситуация, когда личность и судьба ее неравновелики. Роману, в отличие от спокойной повести, нужна сильная интрига -- пружина, которая держит всю драматургию происходящиего. Традиционный подход, что в романе должен быть "треугольник", сегодня в американском литературоведении иногда заменяется другим: для сюжета романа нужна "зависть" (mimetic desire). Так или иначе, степень драматизированности романа выше, чем рассказа и повести, а магнитное поле шире, иногда глобально. Повесть может расплываться, оставаться вне рамы, роман же замкнут, и события в нем самоисчерпаемы. Температура рассказа и повести ниже, повесть более открыта, фрагментарна, незавершена. Рассказ изображает одно событие, роман -- целую жизнь, а повесть -- между ними. В теории была попытка разделить прозу на два жанра: рассказ и повесть в одном, новелла и роман в другом жанре. Французское rГ(C)cit и co nte понимается как рассказ, повествование, история, даже сказка, также и немецкое ErzГ¤hlung и Geschichte, а новелла и роман в обеих литературах отделены.

В принципе можно говорить о двух типах прозы (или авторской реализации прозы): прозе динамичной и статичной. Пушкинская и лермонтовская проза -динамичная, тургеневская; достоевская, толстовская -- статичная.