Бортников медленно шел по утреннему, только что политому асфальту перрона. Асфальт сох быстро, но везде — там и тут — лежали еще мокрые блюдца; в лужицах блестели перевернутые отражения вокзала, вагонов, синего неба...

— Простите, Виталий Николаевич! — кто-то осторожно тронул Бортникова за локоть.

Бортников повернулся — на него слегка встревоженно смотрел начальник дороги Уржумов.

— А, Константин Андреевич!

Они пожали друг другу руки.

— Простите, Виталий Николаевич, — повторил Уржумов, — но мне передали, что вы здесь, один...

Бортников, крутнув черноволосой, аккуратно стриженной головой, засмеялся:

— Ну и поставлено у вас дело, Константин Андреевич! Не успел я на станцию вашу, как говорится, ногой ступить...

— Мне доложили, что вы...

— Ну хорошо, доложили, — лицо Бортникова поскучнело. — Хотел я сам кое-что глянуть... да ладно, раз приехали, давайте вместе. Походим, посмотрим, с людьми поговорим... Покажите мне станцию. Чем ее начальник сейчас, например, занимается?

— Сейчас?.. — Уржумов глянул на ручные часы. — Сейчас должен быть разбор работы за минувшую смену. Но... я же не предупреждал никого, люди...

— А что — люди? — перебил Бортников. — Придем, поздороваемся, послушаем, о чем говорят, какие решают проблемы.

— Да, все это, конечно, так...

Они миновали здание вокзала, направляясь в конец перрона, где стоял двухэтажный из серого кирпича дом.

— Вы Забелина, инженера, знаете, Константин Андреевич? — спросил Бортников, когда они поднимались по лестнице.

— Забелина? Ну конечно. Он у меня... у нас в управлении дороги работает. В локомотивной службе. А что случилось, Виталий Николаевич?

— Письмо я от него получил.

— Письмо?! И... что же? Жалуется?

— Нет. Не жалоба у него. Мысли.

— А... Ну, это он может, — хохотнул Уржумов.

— Мысли серьезные, Константин Андреевич. — Бортников не склонен был разделять тон начальника дороги. — Есть над чем подумать.