Представив Любу, нарядную, с пышной прической, которую она мастерить великая охотница, Борис поймал себя на том, что соскучился по жене.

С каждым десятком метров росла и росла скорость, и все напряженнее трудились руки и глаза. Но Шилов, поглядывая на скоростемер, все настойчивее прибавлял тяги двигателям. Стрелка дрогнула и чуть перевалила за цифру «100», а он снова повернул колесо контроллера. Уже месяц, как действовал новый приказ об увеличении скоростей движения пассажирских и грузовых поездов. Совсем недавно приезжал в их депо заместитель министра Климов, растолковывал этот приказ и, кажется, был недоволен тем, что встретили его без особой радости. Конечно, «чээска» — мощная и скоростная машина, может и под сто шестьдесят мчаться, но нельзя ведь взять и просто приказать: летите, машинисты, сто двадцать километров в час!... Ладно, машинисты уже приспособились за этот месяц к высоким скоростям. Но движенцы — те же заплюхались, что называется, окончательно. Гонят, гонят поезда по перегонам, а подлетаешь к станции — тормози, некуда принимать. И вообще станции проезжать опасно стало. Вечно они вагонами забиты, теснота; часто оставят боковой путь, словно просеку в лесу, и мчись по ней. Нервы в кулаке: того и гляди, вылезет кто-нибудь из-под вагона...

Как там Люба? Думает, наверное, как пойдут они вечером в цирк, во что оденет мужа и сына...

Нагнать надо упущенное время, сократить опоздание. Скорость! — контроллер в новом положении.

Шилов взглядывает на помощника, и Санька понимает его. Кивает патлатой головой, подбадривает:

— Разрешенная сто двадцать, Борис.

Сто двадцать! Еще немного — и гляди, полетит поезд над рельсами. Сколько уже ездит, а привыкнуть еще и сам не может. Как там пассажиры? Замечает ли кто? У него и то холодок по спине.