После того памятного собрания в красном уголке депо сама собой пришла мысль, что им, машинистам, придется теперь за кого-то отдуваться этими скоростями. Кто-то где-то плохо сработал, просчитался, а локомотивные бригады покрывай все эти просчеты. Может, он и не прав, конечно, — время идет, технический прогресс набирает силу. Водят ведь где-то поезда и со скоростью двести километров в час...

Последние эти мысли Борис прогнал — не время. Да и что он — умней других? Тысячи в таких же кабинах ездят, не ноют. Хотя — как сказать. Вон на собрании тогда...

Санька напомнил: «Скорость тридцать, ремонт пути».

Шилов привычно повторил за ним разрешенную цифру, радуясь в душе, что предупреждений нынче путейцы держат немного, да и те на коротких участках. Проскочить бы Ключи без остановки, а там и до Красногорска рукой подать. Не заспорили бы диспетчера, что брать вперед друг у друга — пять грузовых или один скорый; и такое бывало на стыках, приходилось читать в приказах... А что приказы? Красногорская Сортировка, к примеру, задыхается от перегрузки, словно астматик, со всех сторон подпирают ее десятки и десятки поездов, ждут своей очереди на переработку. Тут хоть семь пядей во лбу у того же диспетчера...

Борис отодвинул стекло, выглянул — «Россия» неслась сейчас по небольшой станции, в узком коридоре между составами. На станции — теснота, но скорому отдано предпочтение. «Проходной зеленый», — повторял Санька вот уже второй час подряд, и «Россия», извиваясь суставчатым малиновым телом, мчалась и мчалась вперед.

II.

— Оглохла, что ли?! Эй! — услышала Людмила над самым ухом грубый окрик и поспешно прижалась спиной к вагону — сердито тарахтящий тракторишко с целой вереницей почтовых тележек катил прямо на нее.

— Стоишь, варежку раззявила.

Сидящий за рулем парень короткое мгновение смотрел на шарахнувшуюся в сторону проводницу, холодные его глаза усмехнулись. Тракторишко снова затрясся худосочным грязно-красным телом, сунулся на людей, тоже спешащих, тоже нервничающих в узкой сутолоке между двумя составами.