Уржумов встал, знаком усадил все еще стоящего Шилова. Сказал негромко:

— Машинисты задают в общем-то правильный вопрос, Георгий Прокопьевич. Высокие скорости движения требуют серьезной и длительной подготовки всего нашего хозяйства, и прежде всего материального обеспечения развития узлов, сортировочных станций.

— Вот правильно начальник говорит!

— Да бросьте вы! Сверху получше видать.

— Поедете, мужики. Приказ-то вышел.

— Ну и что, что вышел! Новый напишут.

— Ага, держи карман шире.

Начальник депо, красный от переживаний, безуспешно пытался навести порядок, стучал пробкой по графину.

Наконец угомонились. В наступившей тишине отчетливо было слышно каждое слово Уржумова:

— То, что я сказал, приходится, конечно, просто констатировать сегодня. Приказ есть приказ, его надо выполнять. Ехать действительно нужно быстрее и возить больше. Никуда от этого не денешься. Но и правде в глаза стоит посмотреть...

Уржумов сел; красный уголок сосредоточенно и напряженно молчал.

— Дела-а, — вздохнул кто-то.

И этот вздох, и это протяжное «дела-а...» вдруг прорвали плотину общего трудного раздумья. Загомонили десятки голосов:

— Чего там, мужики, думай не думай...

— Опять все лето на сверхурочных сидеть?..

— Партийные-то чего молчат? Шилов! Синицын!

Откуда-то из середины поднялся крепкий черноволосый человек — машинист Синицын, смущенно тискал в больших сильных руках фуражку.

— Да я-то что... Думаю, ездить надо, стараться. Сверхурочные там, не сверхурочные... Пассажиры не должны страдать. Вот. Диспетчера пускай не держат, а мы поедем.

— Вот, правильно, товарищ! — с места громко, чтобы слышно было и в задних рядах, сказал Климов. — Это — настоящий разговор!