— Теперь нормально, — кивает он, прибавив голос, и все оборачиваются на него, тоже поднимают головы к схеме.

Не вносит обычного оживления и появление в студии начальника службы гражданских сооружений Еременского, в лице которого, в манере говорить есть что-то словно бы шутовское, подзуживающее.

— Что носы повесили? — хохотнул Еременский, плюхнувшись на свободный стул у двери. — Позамерзли, что ли? В таком случае прошу сегодня в нашу новую баньку — такую парилку отгрохали...

— Будет нам сейчас банька и без твоей, — отозвался с усмешкой черноглазый и быстрый в словах Ипатов, начальник службы движения, отворачивая рукав кителя и сверяя часы: из коридора, из чьего-то открытого кабинета, донеслись сигналы радио. Был полдень.

Тотчас открылась дверь, и вошел Желнин, держа в руках зеленую, знакомую всем папку с бумагами. Бросил на ходу: «Здравствуйте, товарищи», скорым шагом пересек студию. Удобно сел перед микрофоном, близоруко глянул на квадратные настенные часы с прыгнувшей в этот момент стрелкой, надел сверкнувшие позолотой очки. Торопливо развернул зашуршавший лист бумаги, сводку за минувшие сутки, придвинул к себе микрофон. Лицо его — одутловатое, с тяжелой грушей подбородка — строго, даже сердито. Щелкнув тумблером, Желнин заговорил напористым, сочным баритоном:

— Начнем, товарищи. Константин Андреевич поручил провести совещание мне, его вызывают в обком партии. Прошу отделения представиться. Западное?

— Зам НОДа Васильев. Луговец болен, — отозвался голос из белой стены, под часами, где был вмонтирован динамик.

— Ясно. Восточное?

— НОД, Алферов.