После чего неустановленное лицо ментовского майора Сергея Михайловича Шепелева доброжелательно улыбнулось навстречу моей доброжелательной улыбке и убралось в глубь бывшего гнезда чеченского сепаратизма и этнической преступности.

А я немного попил водки и стал размышлять, как с пользой распорядиться четырехкомнатной квартирой. Лет тридцать назад хватило бы и пяти минут. Лет тридцать назад здесь бы уже стонали, кричали, кончали по меньшей мере восемь человек. (Объяснять не надо?) А сейчас – один я. Что делать?..

На улице вдруг раздалось:

– Ах, Арбат, мой Арбат… сорок тысяч других мостовых любя…

Но допеть арбатскому фраеру не дали. Из окна напротив раздалась автоматная очередь, и песня умолкла. Потому что нечего глушить Фредди Меркьюри каким-то «Арбатом». Правда, как выяснилось, «Арбат» стих не надолго. На моих глазах в квартиру напротив, на пятый этаж, влетела граната, и теперь уже умолк Фредди Меркьюри, а снизу снова понеслось:

– Никогда, мой Арбат, не забыть тебя…

Я выглянул в окно. С мостовой, задрав к луне голову, невозмутимо пел арбатский прихвостень:

– Ах, Арбат, мой Арбат, ты – моя религия…

Увидев меня, он спросил:

– Чё надо, урод?

И услышав: «А те чё, козел?», удовлетворенно кивнул и побрел в свое арбатское логово.

А я окунулся (нырнул, скакнул, опустился, запилил) в свое прошлое, дабы приблизиться к сути того, что же произошло жаркой ночью в Москве. Чтобы вновь заявить миру, что наше нонешнее вылупилось из нашего давешнего. А что из нашего нонешнего народится в будушнем, в будушнем и станет известно. И не фига.

Общага нашего геологического института помещалась в Доме Коммуны, здании эпохи конструктивизма, построенном в виде самолета. В фюзеляже был широкий коридор, в хвосте – туалеты, а в крыльях располагались комнаты на двоих. Именовались они кабинами. Двери в них в целях экономии площади открывались как в купе поезда.