Вот отчим своих комсомолок и не трогал. А зачем, если у него дома и комсомолка, и профсоюзница под рукой. Нет, «под рукой» здесь не подходит. Вот видите, господа, и в литературной работе есть свои сложности. Не могу подобрать выражение, которое, с одной стороны, эвфемизм, а с другой – паллиатив темных сторон правды жизни, выражающейся в групповом использовании матери и падчерицы в целях, для которых падчерица не предназначена, но радость доставляет, а по линии партийного комсомола никаких компрометирующих нет. Ну, разве что пацанке еще нет восемнадцати. А если быть точнее, то по первости и тринадцати-то не было. Но зато все удобно.
Так вот, эта Татьяна, как я уже говорил, русская душою, с вытекающей из этого обстоятельства скромностью и застенчивостью, мучилась ситуацией: не изменяет ли она со мной отчиму. И не будет ли изменять мне с отчимом, когда вернется домой. И чтобы не мучиться, она и выпивала. Перед вторым разом. И тут возникала другая проблема. Как она говорила и этому есть подтверждение в многовековой практике потребления человечеством алкогольных напитков, – после выпивки она становилась другим человеком. И страшно ревновала меня к себе до выпивки. Но это еще не все. С ее точки зрения, я тоже становился другим человеком, и получалось, что она с перерывом на выпивание спала с двумя разными людьми. А это было уж совсем не по-комсомольски. Но что в наших отношениях было удобно – и меня, и отчима звали почти одинаково. Меня, как вы уже знаете, Михаилом Федоровичем, а его – Федором Михайловичем…