Дарья обрызгивала белье перед глажкой; утюг, уже раскаленный, стоял рядом. Димитрий только что вошел в дом; он успел обойти, как обычно, отцовские деревья в саду и во дворе и теперь стоял, потирая руки, посреди комнаты с видом человека, которому сообщили нечто очень приятное. Запах горячего утюга и влажной ткани отнюдь не рождал предчувствия надвигающейся опасности, но жизненные бури, преграждать путь которым человек еще не научился (и, к счастью, наверно, не научится никогда), уже сорвались с места, хотя пока еще лишь самые дальние, самые слабые, передовые волны плескались вокруг этого затененного густой зеленью дома, так что хозяин ничего не мог заподозрить, не мог подготовиться к последнему, решающему, сокрушительному удару. И вот калитка, взвизгнув, широко распахнулась и на дорожке показались чужие, незнакомые люди. Впереди шла, приветливо улыбаясь, женщина; она то и дело оглядывалась, словно сомневаясь, следует ли ее спутник за нею, и желая в этом убедиться. Дарья и Димитрий вышли на террасу и с любопытством и нетерпением, под которыми, возможно, скрывался страх, всматривались в приближавшихся к ним незнакомца и незнакомку. «Не сердитесь на нас, мы к вам не с враждебными намерениями!» — крикнул издали мужчина, воздев и раскинув руки. Это был высокий человек с пышной, как львиная грива, шевелюрой. «Здравствуйте!» — сказал он, подойдя к ступеням, ведущим на террасу, и улыбнулся так обезоруживающе простодушно, что улыбка его невольно передалась и хозяевам. Оба, и мужчина и женщина, были нескрываемо, даже как бы вызывающе радостны и полны жизни; они напоминали породистых лошадей, беспокойно переминающихся на месте, перед том как сорваться и понестись вдаль в бешеной скачке. Димитрий принял было сперва их за брата и сестру, но мужчина, как бы спеша исправить его ошибку, сразу добавил со своей обворожительной улыбкой: «Это моя жена во всем виновата, если уж она чего-нибудь захочет…» — и с нежностью обнял женщину за плечи.