– Какая польза от бешеного каштана? – спросила Каэ однажды.

– От чего?… – удивилась Оцуги. – От того растения с седовато-зелеными листьями? О, ты называешь его «бешеным каштаном»? Там, за рекой, откуда я родом, это растение зовут «сиянием корейского утра». Его там целые моря.

– «Сияние корейского утра»! Какое чудное название! – Каэ устыдилась своего невежества.

К концу лета «сияние корейского утра» уже лишилось своих роскошных цветов, и теперь их место заняли бурые шишечки величиной с детский кулачок, ощетинившиеся иглами, точно плоды каштана. Это растение упрямо тянулось к небу и цвело даже на самых скудных почвах.

– Мой муж и Рёан называют его мандарагэ – дурман белый,

Листья этого растения сушили, смешивали с табаком, и этим снадобьем пользовались для лечения астмы или в качестве обезболивающего. Сейчас, пропалывая сорняки, Каэ неожиданно припомнила тот день, когда она впервые увидела Оцуги.

– Я видела эти цветы, когда приходила сюда однажды. Они восхитительно белые и прекрасные.

– Когда это было?

– Когда мне едва исполнилось восемь.

– Неужели ты действительно приходила сюда столько лет тому назад? Что-то я не припоминаю твоего визита.

Оцуги, должно быть, решила, что Каэ приводили к Наомити на врачебный осмотр. Она даже остановилась на минутку, бросив прополку, и озадаченно поглядела на Каэ, не понимая, почему никак не может вспомнить ее.

– Я подглядывала за вами.

– Подглядывала?

– Да, матушка. Когда няня рассказала мне историю о том, как вы попали в Хираяму, я уговорила ее позволить мне собственными глазами взглянуть на прославленную красавицу. Простите меня, пожалуйста.

Свекровь так задорно рассмеялась над этим ее извинением, что Каэ невольно присоединилась к ней.

– Ты зовешь меня «матушка», хотя на самом деле ты не моя кровинка, – мягко проговорила Оцуги. – И все же ты так же дорога мне, как мои родные дочери. У наших отношений глубокие корни, Каэ. Наверное, это судьба.