Я вносил проценты, закладывал еще вещи, выкупал заложенные в других местах и относил их в эту лавку.

Каждый раз женщина, посмеиваясь украдкой, разговаривала со мной. В лавке было тихо и уныло, как в храме. В глубине виднелась толстая железная дверь, как у сейфа, которая вела в хранилище. Оттуда тянуло холодом и затхлостью мертвечины вперемешку с запахом плесени. Но стоило женщине улыбнуться, и сразу же все вокруг оживало, точно зажигали светильник, и лавка приобретала жилой вид, становилась уютной.

Я понимал, что мне нужно быть осторожным. «Папаша» почти никогда не показывался, но мне не следовало забывать, что, каждый раз, когда я любуюсь улыбкой женщины, где-то за ее спиной маячит верзила, то ли чересчур великодушный, то ли чересчур лукавый – не понять.

Сказанное мной может создать впечатление, что я влюбился в жену ростовщика. Нет, ничего подобного не случилось. Правда, если бы меня спросили, что такое любовь, я бы не смог ответить, но, так или иначе, я почему-то теперь неизменно пользовался только этой лавкой. Можно сказать, видимо, так: тот, кто занимает деньги, непроизвольно стремится завоевать доверие того, кто их дает, и поэтому всегда снедаем желанием понравиться ему, а это уже движение сердца, близкое любви. Бывая в лавке, я всегда поражался этому.

Когда кончились летние каникулы и я пошел в лавку выкупить свою форму, бледная женщина, сидевшая, подперев щеку рукой, спросила дружески:

– Вы в кого-то влюблены?

– Почему вы так думаете?

– Зачем бы вам столько денег, не будь любимой девушки?

Захваченный врасплох, я не знал, что ответить. Женщина сказала, что я не иначе как где-то прячу любовницу, если по дороге из родительского дома в университет так часто забегаю к ростовщику. А у меня никакой любовницы не было, и я решительно тут же заявил, что она ошибается.

– Но вы же не девственник?