Красивые такие упаковки. У нас так не умеют. Даже вещь хорошую и нужную в такую дерюгу завернут - взять в руки страшно. А впрочем, мы привыкли, лишь бы было. Работаем-то мы на оборонку, и потому все наше предприятье относится к каким-то средне-общим безликим безымянным министерствам. Они из трупов получают яд какой-то жуткой силы и лекарства, которым нет цены. Нет, не у нас, у нас с ценой все очень-очень скромно сырье бесплатно, труд почти бесплатно, а в мире чистогана, так сказать. Я, кажется, совсем заболеваю. Пью корвалол, а все щемит, щемит. И мама говорит, что у меня совсем плохое сердце. Надо будет после конца квартала лечь в больницу. Вообще, у нас отличная больница, но почему-то я туда боюсь ложиться. И в семье не больно ладно. Все вроде бы нормально, да не все. А мы теперь живем почти богато. Теперь не вспомню, где я прочитал: "Наш мир зависит только от того, как мы с тобою смотрим на него". А это верно, просто архиверно, хотя, понятно, явный солипсизм. А ведь когда-то я писал стихи и вроде бы неплохо выходило, из Элиота что-то перевел, хвалили. Впрочем, разве это важно? Но вот ведь штука, раньше выхожу из дома: утро, люди на работу бегут, и так на сердце хорошо. Какой-то был подъем. Вот я иду, со всей страной иду, чтоб делать дело. Меня тогда немало удивляло, что утром люди знают время точно, буквально до минуты. Иногда я спрашивал кого-нибудь навскидку: "Который час?" А он: "7.39", не глядя на часы. Я проверял по собственным - и точно совпадало. Теперь смотрю вокруг - все как-то серо. Дома, и лица серые, и листья, хоть им-то уж пристало зеленеть, Нет, серые. Наверное, от пыли. Наверно, это я переменился. Быть может, я состарился; быть может, меня работа эта подкосила. Но ей одной на свете и держусь, ведь я всегда любил писать программы. Я начал понемногу выпивать. Да нет, я не запойный алкоголик, не пьяница какой-то бытовой. Но раньше-то ведь я совсем не пил. Ну, в юности с ребятами в "Синичке" стакан портвейна или пару пива.