Я отвечал, что так оно и есть.

- Ну, так вот что я вам скажу, - начал мистер Баркис. - Может, вы будете ей писать?

- Я непременно ей напишу, - ответил я.

- Так. Ну, так вот, - сказал он, медленно переводя взгляд на меня. Если вы будете ей писать, может не забудете сказать, что Баркис очень не прочь, а?

- Что Баркис очень не прочь, - наивно повторил я. - И это все, что я должен передать?

- Да-а... - раздумчиво сказал он. - Да-а-а... Баркис очень не прочь.

- Но вы завтра же вернетесь в Бландерстон, мистер Баркис, - сказал я и запнулся, вспомнив о том, что я тогда буду уже очень далеко, - и сами сможете передать это гораздо лучше, чем я.

Однако он, мотнув головой, отверг это предложение и снова повторил свою прежнюю просьбу, с величайшей серьезностью сказав:

- Баркис очень не прочь. Вот какое поручение.

Я охотно взялся его выполнить. В тот же день, дожидаясь кареты в ярмутскои гостинице, я раздобыл лист бумаги и чернильницу и написал такую записку Пегготи: "Дорогая моя Пегготи. Я приехал сюда благополучно. Баркис очень не прочь. Передай маме мой горячий привет. Твой любящий Дэви. P. S. Он говорит, что непременно хочет, чтобы ты знала: Баркис очень не прочь".

Когда я взял это дело на себя, мистер Баркис снова погрузился в глубокое молчание, а я, совершенно измученный всеми недавними событиями, улегся на мешке в повозке и заснул. Я спал крепко, пока мы не прибыли в Ярмут, который показался мне таким незнакомым и чужим, когда мы въехали во двор гостиницы, что я сразу распрощался с тайной надеждой встретить кого-нибудь из членов семейства мистера Пегготи, - может быть, даже малютку Эмли.

Карета, вся сверкающая, стояла во дворе, но лошадей еще не впрягали, и благодаря такому ее виду казалось совершенно невероятным, чтобы она когда-нибудь отправилась в Лондон. Я размышлял об этом и недоумевал, что станется в конце концов с моим сундучком, который мистер Баркис поставил на мощеном дворе возле шеста (он въехал во двор, чтобы повернуть свою повозку), и что станется в конце концов со мной, когда из окна, в котором висели битая птица и части мясной туши, выглянула какая-то леди и спросила: