- Что у нас тут такое? - осведомился он, тыча вилкой в блюдо. - Не котлеты ли?

- Котлеты, - подтвердил я.

- Помилуй бог! - воскликнул он. - А я и не знал, что это котлеты! Да ведь котлета как раз и нужна, чтобы это пиво не имело дурных последствий! Вот удача!

Одной рукой он взял за косточку котлету, а другой картофелину и уплел их с большим аппетитом, к величайшему моему удовольствию. После этого он взял еще одну котлету и еще одну картофелину, а потом еще котлету и еще картофелину. Покончив с ними, он принес пудинг и, поставив его передо мной, как будто призадумался и несколько минут предавался размышлениям.

- Ну, как пирог? - спросил он, очнувшись.

- Это пудинг, - возразил я.

- Пудинг! - воскликнул он. - Ах, боже мой, и в самом деле. Как? - Он придвинулся ближе. - Неужели вы хотите сказать, что это слоеный пудинг?

- Да, совершенно верно.

- Слоеный пудинг! - повторил он, беря столовую ложку. - Да ведь это мой любимый пудинг! Вот удача! А ну-ка, малыш, посмотрим, кому больше достанется.

Ему, несомненно, досталось больше. Несколько раз он умолял меня приналечь и выйти победителем, но так велика была разница между его столовой ложкой и моей чайной, его быстротой и моей, его аппетитом и моим, что я после первого же глотка остался далеко позади и не имел никаких шансов догнать его. Мне кажется, я не видывал человека, который так наслаждался бы пудингом; а когда с пудингом было покончено, он все еще посмеивался, словно продолжал наслаждаться.

Вот тогда-то, убедившись в его дружелюбии и общительности, я и попросил у него перо, чернила и лист бумаги, чтобы написать Пегготи. Он не только принес все это немедленно, но и был так внимателен, что смотрел через мое плечо, пока я писал. Когда я закончил письмо, он спросил меня, в какую школу я еду.

Я отвечал: "Недалеко от Лондона" - это было все, что я знал.

- Ах, боже мой! - воскликнул он, впадая в уныние. - Вот жалость-то!