возвращался с матерью домой в деревню. Первые двадцать или двадцать пятьмиль он ничего другого не делал, как только изводил и донимал себя, — и моюмать, разумеется, — жалобами на эту проклятую трату денег, которые, говорилон, можно было бы сберечь до последнего шиллинга; — но что больше всего егоогорчало, так это избранное ею возмутительно неудобное время года, — —стоял, как уже было сказано, конец сентября, самая пора снимать шпалерныефрукты, в особенности же зеленые сливы, которыми он так интересовался: —«Замани его кто-нибудь в Лондон по самому пустому делу, но только в другоммесяце, а не в сентябре, он бы слова не сказал».

На протяжении двух следующих станций единственной темой разговора былтяжелый удар, нанесенный ему потерей сына, на которого он, по-видимому,твердо рассчитывал и которого занес даже в свою памятную книгу в качествевторой опоры себе под старость на случай, если бы Бобби не оправдал егонадежд. «Это разочарование, — говорил он, — для умного человека в десять разощутительнее, чем все деньги, которых стоила ему поездка, и т. д.; — стодвадцать фунтов — пустяки, дело не в них».

Всю дорогу от Стилтона до Грентама ничто его в этой истории так нераздражало, как соболезнования приятелей и дурацкий вид, который будет унего с женой в церкви в ближайшее воскресенье; — — в своем сатирическомнеистовстве, вдобавок еще подогретом досадой, он так забавно и зло этоизображал, — он рисовал свою дражайшую половину и себя в таком неприглядномсвете, ставил в такие мучительные положения перед всеми прихожанами, — чтомоя мать называла потом две эти станции поистине трагикомическими, и всю этучасть дороги, от начала до конца, ее душили смех и слезы.

От Грентама и до самой переправы через Трент отец мой рвал и метал поповоду обмана моей матери и скверной шутки, которую, как он считал, онасыграла с ним в этом деле. — «Разумеется, — твердил он снова и снова, — эта