На этот раз Курганов не столько спрашивал и объяснял урок, как говорил о значении математической науки для корабельщика, сиречь водителя корабля.

Он любил беседовать с учениками и беседы эти также почитал за науку.

Васе нравилось слушать его: речами напоминал он ему дядюшку Максима.

— У нас, — говорил Курганов, оглядывая зоркими глазами маленьких моряков, — немало людей во флоте, кои не поопасятся в сильнейший шторм переплыть Финский залив в парусном шлюпке, смело бросятся на абордаж неприятельского корабля, спрыгнут за борт для спасения тонущего товарища, но у нас найдутся капитаны, которые без штурмана не решатся сняться с якоря, понеже не знают обращения с морскими приборами, не умеют определиться астрономически, сиречь узнать, где находятся в любой час со своим кораблем. Дабы достичь уменья обращаться с приборами и производить астрономические вычисления, надлежит знать математику. Отсюда на прямой конец выходит: кто тщится быть мореходцем, тому должно знать математику, как «Отче наш». Да будет сие ведомо вам, как зачинающим черпать из кладезя морской премудрости. Вот, к примеру, ты, Головнин, — обратился он к Васе. — Скажи, чему учит нас математическая наука, геометрией именуемая, с коей мы зачинаем изучение математических наук в нашем корпусе.

Вася в точности повторил определение геометрии, как науки, вычитанное им в учебнике, составленном самим Николаем Гавриловичем.

— Добро знаешь, — похвалил его Курганов. — А вот ты скажи, Мафусаил младшего класса, — обратился Курганов к Пекину, — скажи нам, для чего мы изучаем арифметическую науку в просторечии именуемую арифметикой или цифирью? Чего же ты мнешься, как норовистый конь?

— Я не мог выучить урока, Николай Гаврилович, — отвечал Чекин, торопливо прожевывая сайку. Булка всегда бывала у него за пазухой, ибо он любил есть в запас. — У меня болела голова.