Но в башенке было очень холодно. Вася озяб, и Курганов приказал ему итти спать.
Вася спустился вниз. Он быстро прошмыгнул по коридору и вбежал в спальню. Но где же все? В спальне никого не было. Кадеты собрались в своем обычном месте тайных ночных сборищ — в коридорчике между спальнями первой и второй рот, куда выходили топки дортуарных печей.
Вася бесшумно пробрался туда. Никто его не заметил, когда он потихоньку привалился к куче тел, лежавших на полу в темноте подле печки, в которой весело трещал огонь.
Тут было темно, тихо и таинственно.
Но то была другая таинственность, немудреная, детская, которую Вася тоже любил. Она напоминала ему Гульёнки, когда малым ребенком, уткнувшись в колени няньки Ниловны, сидевшей так же вот перед горящей печкой, он слушал сказки, которые сказывала старушка, то трогательные, от которых на глаза набегала непрошенная слеза, то страшные, вызывавшие желание зажмуриться, спрятать голову на груди у няньки.
Чей-то ровный голос рассказывал страшную историю об оборотнях. Вася прислушался. То был голос Чекина. Чекин сидел у самой печки, ближе всех к огню, на связке дров, которые он время от времени подбрасывал в огонь и мешал старым ружейным штыком.
Он рассказывал шепотом:
— В вотчине моего папеньки, вернее сказать поблизости, в казенном лесу, который тянется, может, на тыщу верст, завелись разбойники.
Вокруг стало сразу тише, и было слышно только, как в печке трещат сухие дрова, стреляя горячими искрами.
— Да... — продолжал после некоторой паузы Чекин, как опытный рассказчик. — И вот мужики стали примечать...
— А давно это было? — спросил кто-то из темноты.
— Тебя, дурака, еще и на свете не было, — отвечал Чеки». — ...Приметили, что стал к нам в деревню по ночам бегать здоровый черный пес, ровно телок. Шнырит по деревне, все вынюхивает. Деревенские собаки на него так и лезут, так и разрываются, чтобы его куснуть, а он хоть бы что, ровно неживой. И вот каждый раз, где этот пес пошнырит, у того мужика, глядишь, в ту же ночь то теленка, то овцу, то свинью уволокут, а то и корову угонят.