- Ты ужасно сочиняешь, - сказал Самгин.

- А ты - плохо видишь, очки мешают! И ведь уже поверил, сукин сын, что он - вождь! Нет, это... замечательно! Может командовать, бить может всякого, - а?

Самгин, слушая, соображал:

"Видит то же, что вижу я, но - по-другому. Конечно, это он искажает действительность, а не я. Влюбился в кокотку, - характерно для него. Выдуманная любовь, и все в нем - выдумано".

А Лютов говорил с какой-то нелепой радостью:

- Не разобрались еще, не понимают - кого бить? Вошли Алина и Дуняша. У Алины лицо было все такое же окостеневшее, только еще более похудело; из-под нахмуренных бровей глаза смотрели виновато. Дуняша принесла какие-то пакеты и, положив их на стол, села к самовару. Алина подошла к Лютову и, гладя его редкие волосы, спросила тихо:

- Побили тебя?

- Ну, что ты! Пустяки, - звонко вскричал он, сгибаясь, целуя ее руку.

- Ах ты, дурачок мой, - сказала она; вздохнув, прибавила: - Умненький, - и села рядом с Дуняшей.

А Лютов неестественно, всем телом, зашевелился, точно под платьем его, по спине и плечам, мыши пробежали. Самгину эта сценка показалась противной, и в нем снова, но еще сильнее вспыхнула злость на Алину, растеклась на всех в этой тесной, неряшливой, скудно освещенной двумя огоньками свеч, комнате.

Неприятна была и Дуняша, она гибким и усмешливым голосом рассказывала:

- Благоверный мой в Петербург понесся жаловаться на революцию, уговаривать, чтобы прекратили.

Появился Макаров, раскуривая папироску, вслед за ним шагнул и остановился кудрявый парень с завязанным глазом; Алина сказала, протянув ему руку:

- Пожалуйста...

Он поклонился, не приняв ее руки:

- Александр Судаков...

- Лесоторговец есть такой! - вскричал Лютов почему-то с радостью.

- Дядя мой, - не сразу ответил Судаков.

- Д-дядя? - недоверчиво спросил Лютов.

- Родной. Не похоже?