И, тоже улыбаясь, повторила:

- В тюрьму и потом - на каторгу... Понял?

- Да! - тихо и счастливо ответил Евсей, глядя в лицо её слипающимися глазами.

- Засыпаешь? Ну, спи... - слышал он сквозь дрёму, счастливый и благодарный. - Забудешь ты всё, что я говорила?.. Какой ты, слабенький... спи!

Он заснул.

Но скоро его разбудил строгий голос:

- Мальчик, вставай!.. Мальчик!

Он вскинулся всем телом, вытянув вперёд руки. У постели его стоял Доримедонт с палкой в руке.

- Что ж ты спишь, - а? У тебя скончался хозяин, а ты спишь! В день смерти благодетеля нужно плакать, а не спать... Одевайся!

Плоское угреватое лицо сыщика было строго, слова его повелительно дёргали Евсея и правили им, как вожжи смирной лошадью.

- Беги в полицию. Вот записка!

Евсей вяло оделся, вышел на улицу и, усиленно расширяя глаза, побежал по тротуару, натыкаясь на прохожих.

"Скорей бы похоронить его! - бессвязно и тревожно думал он. - Напугает её Доримедонт, она ему всё и расскажет. Тогда и меня в тюрьму..."

Когда он вернулся домой, там уже сидел чернобородый полицейский чиновник и какой-то седой старик в длинном сюртуке, а Доримедонт говорил полицейскому командующим голосом:

- Слышите, Иван Иванович, что говорит доктор? Рак!.. Ага! Вот мальчик, - эй, мальчик, иди, принеси полдюжины пива, скорее!

Раиса в кухне варила кофе, делала яичницу. Рукава у неё были высоко засучены, белые руки мелькали быстро и ловко.

- Придёшь - кофеем напою! - пообещала она Евсею, улыбаясь.

Он бегал весь день до вечера, потеряв себя в сутолоке, не имея времени заметить, что творится в доме, но чувствуя, что всё идёт хорошо для Раисы. В этот день она была красивее, чем всегда, и все смотрели на неё с удовольствием.

А вечером, когда он, почти больной от усталости, лежал в постели, ощущая во рту неприятный, склеивающий вкус, он слышал, как Доримедонт строго и властно говорил Раисе: