Потому как именно в тот момент мать решила вновь материализоваться в моей жизни. Наверное, даже будучи живыми, призраки чувствуют, что их власти угрожает опасность. А мать действительно имела надо мной власть. Хотя иногда мне кажется, что уже в те минувшие времена это было скорее внешне, чем внутренне. Королева желала царствовать, но инфант взбунтовался. На самом деле я просто перестал понимать, что эта женщина делает в моей системе координат, потому как у одиночества ведь две стороны, и если одна доставляет упомянутое наслаждение, то вторая обрывает те тонкие нити, что связывают тебя с миром.

Оставляя привычку, обязанности, порою благодарность.

А иногда не оставляя ничего.

Наверное, если бы не странное отношение матери к моей тогдашней возлюбленной и будущей жене, то призрак женщины, давшей мне жизнь, вел бы себя иначе, более терпимо. Не так доводил бы меня до приступов бессонницы и невралгии, как это случается сейчас постоянно. И если в свои теперешние сорок два я могу назвать слово, за восемью буквами которого весь ад наступивших потом дней, то тогда это произвело на меня столь же ошеломляющее впечатление, как и вид материнского кустящегося межножья на койке в маленькой халупе в Восточном Крыму.

Слово это «ревность».

И не женская, это надо хорошо понимать. Ни мать, ни я никогда не страдали инцестуальными отклонениями. Картинка всего лишь дань собственной памяти, да может, еще и некая женская матрица, впечатавшаяся в мое сознание навсегда и сотворившая этим очередное зло.

Я понимаю, что могу показаться сейчас бессердечным и жестоким, но это не так. Когда тебя преследуют призраки, то главная задача — от них избавиться, а для этого надо выпустить наружу и тех своих демонов, что служат для призраков пищей.

Давняя ревность моей матери к Лере — один из таких демонов. Утерять надо мной власть, вот что волновало ее больше всего. Лишиться возможности держать на поводке. Бедная, она и не знала, что поводка этого давно не существует, что он лишь в ее сознании.