Когда за ушедшими артельщиками захлопнулась дверь, Юлия полезла в погреб при кухне — без свечи и даже без спичек. Скоро поднялась, и Яша помог ей очиститься от пыли. Девушка что-то прятала на груди под шубкой; постороннему незаметно, а Яше сразу бросилось в глаза, и он с радостным волнением подумал:
«Знамя взяла! Ну, знать, будет дело, только держись!»
Юлия ушла в комнату, где обычно отдельно от мужчин ночевали девушки, и вернулась с черным башлыком, который, однако, не надела на себя и Яше тоже не предложила. Но у Яши шапка теплая, собачья, хоть и рваная, а у нее легкая бархатная шляпка.
— Ну, пошли благословясь. Поехали!
Они и впрямь поехали, да еще не на извозчике, а в темно-зеленой закрытой карете на железных полозьях, эти кареты назывались «щаповскими», по имени братьев Щаповых, содержателей общественных экипажей; проезд в них стоил не так дорого. На улице давно был день, но по случаю праздника зимнего Николы город выглядел еще малолюдным. Здоровенные дворники с бляхами на белых фартуках чистили панели от выпавшего ночью легкого снежка. Через оконце в карете Яша с недобрым чувством поглядывал на краснорожих дворников и их медные бляхи. В его глазах страшнее врага, чем эти дворники, не было. Злы, как черти, не дадут приюта бездомному человеку, ни за что изобьют и выгонят; а чуть что-нибудь крамольное, по их понятиям, услышат, тотчас побегут к квартальному и донесут.
Между тем щаповская карета все ближе подкатывала к тому месту, где предстояли события, и волнение в душе Яши нарастало, и сердце екало, как он ни храбрился. Под скрипенье полозьев кареты ему — чудно — явственно слышался голос:
Ага! Ну, Яша-то знает, чей голос, и все же бросает взгляд на Юлию, не она ли эти стихи произнесла? Нет, сидит молча, о чем-то своем думает. Все ясно, впрочем. Вот опять тот же голос: