— И воюют? — удивился Горяев и недоверчиво взглянул на хлопца.

— Где там! — пренебрежительно махнул рукой Ярослав. — Это все обман, разговоры. Воюют с поляками, а с немцами когда–никогда, для отвода глаз. Постреляют из леса, убьют одного–двух, оружие заберут. Не без этого… То все байка! А поляков, тех мордуют по–настоящему, без пощады. Украинцы — поляков, поляки — украинцев. Такое творится, что поверить трудно. Я слышал, один бандеровец родную мать убил. Отец у него украинец, мать — полька. Бабы его стыдить начали: «Как ты мог на мать родную руку поднять?» А он, даже не–краснея, в ответ: «Какая она мне мать, она — полька…»

Хлопец умолк. Он, видимо, был удручен тем, что принес только невеселые вести и ничем не мог порадовать полковника.

— Как немцы относятся к полякам? — нарушил молчание Горяев.

— Так же, как и к украинцам.

— Забирают хлеб, угоняют молодежь в Германию?

— Конечно! Все то же самое, а может, и похуже…

— Почему же украинцы и поляки вместо того, чтобы бить друг друга, не объединятся и не выступят против общего врага?

— Такие спробы были, — грустно сказал хлопец. — А тут ночью кто–то напал на украинское село, сжег несколько хат, прошло три–четыре дня — кто–то сжег польский хутор, вырезал целые семьи. И пошло!

Как только Горяев услышал о ночных нападениях, он бросил быстрый, выразительный взгляд на Оксану.

— Убежден, что это дело рук немцев, — сказал он горячо, — кровавая провокация! Они мастера на такие вещи. Эрих Кох, когда его назначили гаулейтером Украины, заявил своим подчиненным: «Если украинец пойдет убивать поляка, а поляк — украинца, я не стану препятствовать, отговаривать. Пусть режут друг друга сколько им угодно. Если между делом они прикончат какого–нибудь уцелевшего еврея, я буду прямо–таки в восторге». Вот как острят гаулейтеры. Классический прием завоевателей — разделяй и властвуй.

Полковник сердито прошелся по комнате. Остановился у стола, взял из папки какой–то крохотный конвертик, сжав зубы, посмотрел на него и положил на прежнее место.