— Слышу, — покорно откликнулся Шпак.

Командир полка сказал:

— Сами решайте, товарищи, как нам с ним поступить?

— Расстрелять! — крикнуло несколько голосов.

— Расстрелять! — донеслось из задних рядов.

— Помиловать! — вздохнул чей-то одинокий голос.

— Товарищ Колосков, — спросил комиссар, — вы что предлагаете?

Колосок вдруг почувствовал, как тяжело ему выговорить это недлинное слово. Вспомнились хутор, хата Шпака, отец его — старый уже. Не вернется к нему с войны сын, потому не вернется, что он, Колосок, скажет сейчас — не может не сказать — это жесткое, справедливое слово. Колосок трудно перевел дыхание и сказал, будто деревянными губами:

— Расстрелять!

Терентьич объявил:

— Голосовать оружием! Кто за расстрел — шашки к бою!

И, словно над головой Шпака, сразу взметнулись сотни клинков.

Шпак слез с лошади, тупо посмотрел кругом, шатаясь прошел между рядами бойцов. Около Дениски остановился, невнятно пробормотал:

— Китаец выдал… У, «ходя» проклятый!

* * *

В степи двое: Шпак и Колосок. Они идут молча, сторожко следя глазами друг за другом.

— Вот убьешь ты меня… кончится война, приедешь домой, спросят тебя станичники: а где Шпак? Что ответишь?

Колосок молчит, кусает ус. Правая его рука ощупывает в кобуре прохладное тело нагана.

— Молчишь?

— Я долг сполняю.

— Долг! Своих убивать — хорош долг!

— Ты не наш, ты — чужой, у нас не такие.

— Ты думаешь, я смерти боюсь? Нет, Шпаки не боятся. Только больно, понимаешь, больно погибать от тебя, от своего. Ведь росли вместе, вместе служить пошли, а вот грех — баба… Ведь ковер-то отдал я, отдал! Ну баба! С кем греха не бывает? В голову шибануло, не совладал. Это китаец донес, никто как китаец. — Шпак повернул к Колоску лицо, по которому торопливо бежали слезы.