— Ну что ж, молодец, если так, — не очень убежденно сказал Дениска.

Дождь сеял и сеял. Пахло клевером, конской сбруей да душистой махоркой вспомнившегося Игната.

* * *

Вечером полк остановился в фольварке пана Радзивилла. Большой, в готическом стиле дом, с острым шпилем центральной башенки, казался скучным, нелюдимым. Хозяин сбежал прошлой ночью, оставив в имении управляющего.

Управляющий вышел из кухни в сопровождении тога самого китайца, что пристал к полку сегодня в степи. Он указал китайцу, где сеновал, и обернулся к подошедшему Дениске.

— Как тебя звать? — спросил его Дениска и дружелюбно похлопал по плечу.

— Казимир Станиславович Стецкий, — передернув плечами, ответил управляющий.

— Ой, как длинно, — сказал Дениска и почувствовал, что кто-то тянет его за рукав. Ему улыбался китаец:

— Обоса шибка плоха, буду с тобой, хоросо? Дениске стало приятно, что вот уже и к нему кто-то лепится, как лепился он сам к душевному Дударю.

— Ну что ж, — ответил Дениска, направляясь на кухню, — ты за меня держись, со мной не пропадешь.

В кухне за длинным столом сидели человек семь бойцов и нетерпеливо ожидали ужина. Среди них был и Шпак. Он воровато, одними глазами, следил за горничной и что-то рассказывал.

Дениска понял: опять идет рассказ о конокрадах, как они, еще в хуторе, увели у Шпака-отца лошадей. Эту историю все в полку слышали уже несчетное число раз, а Шпак все не уставал ее рассказывать: видно, уж больно жаль ему было этого сгибшего когда-то богатства.

Шпак говорил:

— Пригнулся я за конюшней, жду. Долго стоял, аж ноги затекли. Слышу калитка скрипнула, а потом — шаги. Подошли, это, они к конюшне, стукнули раза два по замку, влезли. «Убьют», — думаю. А коней жалко, не один год с отцом наживали… Подполз я, это, к дверям, глянул в темноту и крикнул. А очнулся на зорьке — ни коней, ни вора. Ощупал голову, а там — загогулина величиной с картошку.