На его рассказ я ответила правдой. Я сказала, что я из Чикаго, что я окончила приходскую школу и поступила бы в школу дизайна, если бы не ушла из дома. Все остальное я оставила при себе, а он и не настаивал. Я рассказала ему, что мне приходилось ночевать на станциях метро и что по утрам меня будил грохот поездов. Я сообщила ему, что научилась балансировать подносом с четырьмя блюдцами и четырьмя чашками кофе и что я могу сказать «Я тебя люблю» на десяти языках.

— Mimi notenka kudenko, — произнесла я на суахили в подтверждение своих слов.

Я сказала ему, что почти не помню своей матери, в чем никогда не признавалась даже самым близким друзьям. Но я не рассказала ему об аборте.

Шел уже второй час ночи, когда Николас собрался уходить. Он взял нарисованный мною портрет и небрежно бросил его на барную стойку.

— Ты и его повесишь? — поинтересовался он, кивая на другие рисунки.

— Если ты не против, — пожала я плечами.

Я взяла черный маркер и задумалась. Вдруг у меня промелькнула мысль: «Это то, чего ты ждала».

— Николас, — тихо произнесла я и написала его имя в верхней части листа.

— Николас, — эхом отозвался он и неожиданно рассмеялся.

Он обнял меня одной рукой за плечи, и несколько секунд мы так и стояли, соприкасаясь боками. Затем он, продолжая поглаживать мою шею, отстранился.

— А ты знаешь, — сказал он, нажимая на какую-то точку, — что если вот здесь придавить посильнее, то человек потеряет сознание?

Он наклонился и поцеловал то место, где за секунду до этого был его большой палец. Прикосновение губ было таким невесомым, что можно было подумать, что мне это просто почудилось. Он вышел так тихо, что я этого не заметила, лишь услышала звон колокольчиков над запотевшим стеклом входной двери. Я стояла, покачиваясь, и спрашивала себя, как я могла снова попасться на этот крючок.