Луи молчал; Гастон, воспользовавшись передышкой, закрыл глаза и наслаждался теплом. Наконец Луи спросил:

— Как ты считаешь, у убийцы могут быть сообщники в семье?

— Нет! — уверенно ответил друг. — Я хорошо знаю его родных, никто из них на такое не способен. Ох, видимо, эта тайна так и останется нераскрытой…

С этими словами он встал, и лицо его вновь стало хмурым и встревоженным.

— Это мое первое дело, — глухо произнес он. — Четыре дня назад я занял должность комиссара, а теперь не могу раскрыть свое первое преступление! А если я его не раскрою, Лафема не оставит меня в своем ведомстве.

Луи прекрасно понимал, что провал для его друга означает конец удачно начавшейся карьеры. Но что он мог сделать? Смутно ощущая свою вину — хотя и не понимая почему, — он робко заметил:

— Послушай, если мне в голову что-нибудь придет, я зайду к тебе…

Опустошив стакан, Гастон с отчаянием взглянул на друга. Он-то рассчитывал вернуться в Гран-Шатле уже с готовым решением!

— Мне пора, — наконец уныло произнес он, смирившись с тем, что впустую сделал крюк. — Меня ждет Лафема.

Гастон вышел, закрыв за собой дверь, а Луи сел у огня и принялся размышлять.

Действительно, странное и непонятное преступление… Во-первых, зачем убивать комиссара полиции? Наказание за это преступление во много раз тяжелее наказания за обычное убийство. Если убийцу поймают, его сначала будут пытать, а потом, объявив приговор, отдадут в руки опытного парижского палача Жеана Гийома, и тот под аплодисменты многочисленных зрителей, собравшихся на Гревской площади поглазеть на казнь, последовательно отсечет ему все члены и только потом умертвит окончательно.

Следовательно, преступник должен иметь очень вескую причину, дабы отважиться на такое убийство. А что, если убийство связано с одним из тех расследований, которые вел Бабен дю Фонтене? Пожалуй, именно по этому следу нужно пустить Гастона. Впрочем, он сам наверняка уже об этом подумал.