— Они — просто обыватели, не сознающие ни сходства, ни различий. — отвечал винторогий патриарх. — И почему вас удивляет, что они таковы, будучи парнокопытными, и не удивляет, что многие из них были точно такими же прямоходящими? Прямоходящих тоже часто посылают на убой, и они безропотно идут.

— Вы правы, уважаемый Цунареф. Действительно, чему тут удивляться… Но позвольте мне восхититься силой вашего духа. Знать, что твой народ рано или поздно пойдёт на убой… Знать, что он никогда не осознает своей конечной участи… Знать, что никто из них не испугается, не задумается, не попытается спастить… Знать, наконец, что никто из них поэтому и не заслуживает лучшей участи! Знать всё это, и тем не менее водить за собой по горам это живое блеющее мясо, быть его вождём…

— Вы преувеличиваете, любезный Царандой. Ваш ужас и проистекающее из него восхищение моими заслугами — это типичные судороги загнанного в угол экзистенциализма, хотя я абсолютно уверен, что вы не читали ни Гуссерля, ни Хайдеггера, ни Дильтея, ни даже столь модных Бердяева и Кьеркегора.

— Вы правы, уважаемый Цунареф. Не читал. Зато я читал Ясперса и Сартра.

— Так забудьте их, голубчик! Забудьте поскорее. Нет никакой экзистенции у прямоходящих, как нет её у парнокопытных. Свобода, трансценденция, нравственность, преодоление метафизики… Всё это выдумки! Есть только одна единственная правда, от которой никуда не уйти — это неизбежный нож в конце бараньей жизни. Всё предопределено в этом мире… Так что освободите свой ум от химеры, уважаемый коллега, и живите спокойно. И поймите одну простую вещь: вождь — этот тот, кто ведёт народ к великим переменам. Вот вы, достопочтенный Царандой, вы, без сомнения, вождь, потому что очень скоро вы поведёте мой народ туда, куда вели свои народы все великие вожди — на убой. А я не вождь, я обыкновенный вожак, потому что я просто ходил по горам и долинам и позволял баранам и овцам следовать за мной и нагуливать мясо.