Бывало, уйдёт Медведь, а Марья к Зайчику:

- Зайчик, Заинька, научи меня, серенький, как мне быть, погибли сестры, погибну и я: заест меня Медведь.

А Зайчик Иваныч подопрётся лапкою, лопочет что-то по-своему.

Так и проводили дни - сядут где на крылечке и сидят рядком, горе горюют.

Раз Зайчик Иваныч лучину щипал: самовар пить собирались.

Известно, примется Зайчик что-нибудь делать, так уж на целый год наделает, такая повадка у Зайчика.

Зайчик весь двор лучинкой закидал.

Марья пособляла Зайчику. И такая тоска на неё нашла, свету она невзвидела, пошла бродить по терему. Постояла, поплакала над костями сестёр да с отчаяния туркнулась в запретную клеть. И ослепило её золото, закружило голову. Да не сплоховала Марья: опустила лучинку в золото. А лучинка, как жар, горит.

- Сестры, сестрицы мои, мои родимые! - всплакнула Марья.

Запрятала Марья золотую лучинку в красный сафьяновый башмачок, отдала башмачок Зайчику. Пошёл Зайчик в погреб за молоком да дорогой и сунул башмачок в свою старую норку.

Пришёл медведь. Сели брагу пить, всё честь честью по-хорошему. И пошла жизнь по-прежнему.

* * *

Пораскидывал умом Зайчик Иваныч, горе горюя с Марьей на крылечке.

Раз и говорит Зайчик:

- Не умею я по-человечьему сказывать, а то бы сказал.

Тем разговор и кончился.

Бродит Марья по терему, плачет над костями сестёр, заглядывает то в одну, то в другую клеть.

И пришло ей на ум счастье попробовать. Набрала она полон рот живой воды, вспрыснула сестрины кости. И встала перед ней Агафья жива-живёхонька.

Что делать, куда деваться? Марья к Зайчику, так и так, говорит.

- Хорошо, - говорит Зайчик, - сию минуту.

Взял Зайчик Агафью за руку да в дупло и запрятал, а сам ей принёс туда груш да яблоков и всякого печенья. И дело с концом.

Пришёл Медведь. Стал к Марье ластиться. А Марья и говорит: