– Они стерегли его на выходе в аэропорту, – подал голос Чавес.

– Но кто же тогда… – начал Эстевес и осекся, он все понял, холодный пот, выступивший на шее, потек за ворот, желудок свело судорогой.

– За семь часов они вытянули из него, что хотели, – сказал Перальта. – Доказательство налицо – этот тип до тонкости знал все. Ты же представляешь их работу, даже Вальтер не выдержал.

– Завтра или послезавтра его найдут на каком-нибудь пустыре, – устало и отрешенно прозвучал голос Чавеса.

– Какая теперь разница, – сказал Перальта. – До прихода в шапито я успел всех предупредить, чтобы сматывали удочки. У меня, понимаешь, еще была слабая надежда, когда я примчался в этот растреклятый цирк, но мужик уже сидел рядом с тобой, и куда деваться.

– Но после, – спросил Эстевес, – когда он пошел с деньгами?

– Ясно, что я – следом.

– А до этого, раз ты уже знал?

– Куда деваться, – повторил Перальта. – Пойми он, что завалился, ему – крышка. Устроил бы такое, что и нас бы замели всех, сам знаешь, кто их опекает.

– Ну и дальше?

– Снаружи его ждали трое, у одного было какое-то удостоверение, короче, я опомниться не успел – а они уже в машине, где отгороженная парковка для дружков Делона и богатеев, а кругом до черта полицейских. Словом, вернулся на мостки, к Чавесу, вот и все. Ну, запомнил номер машины, а на хрена?

– Мы едем за город? – спросил Эстевес.

– Да, в одно местечко, где поспокойнее. Тебе, надеюсь, ясно, что теперь проблема номер один – ты.

– Почему я?

– Потому что молодчик знает тебя в лицо, и они все силы положат, найдут и под землей. А у нас ни одной крыши, после того, что случилось с Вальтером.

– Выходит, мне уезжать? – спросил Эстевес. И сразу пронзило: как же Мариса, малыш, как увезти их с собой, где оставить, мысли путались, мелькали, точно деревья в этом ночном лесу, и настойчиво жужжало в голове, будто толпа все еще ревет: «Монсон, Монсон!» А как она ошалело смолкла, когда на середину ринга упало полотенце! То был закатный час Мантекильи, бедный старик… И мужик тот болел за него, надо же, за неудачника, ему бы в самый раз болеть за Монсона, который забрал все деньги и ушел, как он, не оборачиваясь, показав противнику спину.