Как плеть стражника находит первой прямую спину среди изогнутых, как топор палача падает на голову, не желающую склоняться, так ярость небес обратилась против него: разорвала тучи огненная плеть и обрушилась прямо на одинокий карагач.

Пораженный в самое сердце, он глухо застонал и бессильно ссутулился. До самых корней прожгла его молния, оставив выжженную черную пустоту внутри.


И сразу же хлынул дождь, словно спохватился небесный правитель, в запальчивости велевший отрубить голову верному старому генералу, но уже поздно, уже лежит голова на плахе, и никаким раскаянием не приставить ее обратно к туловищу.


Всю ночь плакало небо, река раздулась и залила пустырь, дорога превратилась грязную лужу, и даже завистливые карагачи, наконец, напились досыта.

Карагачи были довольны: они-то уцелели, они-то знали, что поклоном поясницу не сломишь.

«Посмотрите-ка на него, – хихикали они в первом свете хмурого еще утра, – вот теперь-то всем видно, как опасно быть непокорным гордецом. Вот теперь-то он точно не удержится и рухнет в реку. Может быть, даже сегодня”.


Когда солнце наконец встало, разогнало остатки туч и подсушило дорогу, на пустырь прибежала девочка в цветном шелковом платьице. Увидев смертельно раненый карагач, она ойкнула и пустилась к нему через пустырь бегом, по лужам и колдобинам. Обхватила руками корявый ствол и прижалась к нему розовой щечкой. 


– Дедушка карагач, ты только не умирай, – говорила она, гладя жесткую кору, и слезы катились из ее огромных черных глаз.


Карагач молчал, не в силах шевельнуть самой маленькой веточкой, едва развернувшиеся почки на его ветвях съежились и начали осыпаться. Сидевшая в развилке ветвей пара скворцов понуро смотрела на свое прошлогоднее гнездо. Придется им покинуть обжитое место, где было так привольно и прохладно знойными июльскими днями. Не зеленеть больше могучему карагачу, не укрывать в своей тени прожорливых птенцов.