Из норки под узловатым корнем высунулся влажный нос, затем показались блестящие бусинки глаз и наконец осторожно вылезла вся ушастая голова. Ежик брезгливо потыкался носом в непривычно сырую землю, затем озабоченно поглядел вверх. Придется и ему искать себе новый дом – этот и впрямь вот-вот рухнет в реку. 


Девочка примолкла, и мокрые дорожки на ее нежных щечках подсохли под ласковым ветерком. Она прижималась к шершавому стволу, словно надеясь подпереть его своим худеньким тельцем и не дать ему, накренившемуся, соскользнуть с обрыва в мутные волны.


Так она и стояла, пока не пришел за ней отец, искать запропастившуюся куда-то шалунью.


При виде покалеченного карагача, дрогнуло у него сердце, а от умоляющего взгляда черных глазенок и вовсе разорвалось оно пополам. Обошел он вокруг, оглядел почерневший рубец, рассекший надвое самую вершину, огладил ствол ладонью, почти такой же заскорузлой как сам карагач, да и покачал головой. С такими ранами не живут.


Горячие слезинки брызнули на подсохшую кору, еще отчаяннее вцепилась девчушка в помертвевший ствол.


С превеликим трудом, ценой бесчисленных уговоров и невыполнимых обещаний, отцепил отец дочку от убитого дерева. 
Но она не могла уйти просто так. Вытянувшись во весь свой невеликий рост, осторожно взяла она тонкую веточку и легонько потянула к себе. Расплела одну из своих многочисленных тонких косичек и повязала пеструю ленточку на карагач. 


– Только не умирай, дедушка карагач, ты только не умирай, – прошептала она, и долго еще оглядывалась по дороге через пустырь.


Карагач стоял молча, поникнув под жгучим полуденным солнцем.
Дни шли за днями, солнце палило все жарче, а карагач стоял: с голыми черными ветвями, слегка скособоченный, угрюмо молчащий, но и непокорно-несломленный даже в этой своей молчаливости. Корни его уходили глубоко под дно реки, так глубоко, что не достало до них огненное жало молнии. И там, в темной глубине, еще билось его сердце.