А Закхей исчез.

Закхей ушёл в прерию. Непогода всё ещё продолжалась, и нигде не было защиты от неё. Но Закхей всё дальше и дальше углублялся в прерию. Его больная рука была на перевязи, и он старался, насколько возможно, уберечь её от дождя; сам же он промок весь до нитки.

Он продолжал идти всё дальше и дальше.

Когда наступили сумерки, он, наконец, останавливается, при свете молнии смотрит на часы и возвращается домой той же дорогой, какой пришёл. Тяжёлым, раздумчивым шагом идёт он по пшеничному полю, с таким видом, как будто он точно рассчитал время и путь. Часов около восьми он подходит снова к ферме.

Уже совсем темно! Он слышит, что все рабочие в столовой, собрались к ужину, и когда он заглядывает в окно, ему, кажется, что он видит повара, который, видимо, в отличном настроении.

Потом он отходит от дома к конюшням, становится там в защищённое место и пристально вглядывается в темноту. Стрекозы молчат, кругом всё тихо, только дождь всё ещё идёт, и время от времени серного цвета молния прорезывает небо и ударяет где-то далеко в прерии.

Наконец он слышит, что рабочие кончили ужинать и бегут в спальные сараи: они бегут, чтобы не промокнуть, и ругают непогоду. Закхей терпеливо и упрямо пережидает ещё час, потом направляется в кухню.

В кухне ещё светло, он видит у очага кого-то и спокойно входит.

— Добрый вечер, — говорит он.

Повар с изумлением взглядывает на него и, наконец, произносит:

— Сегодня ты уже не получишь ужина.

Закхей возражает:

— Хорошо! Но в таком случае дай мне кусочек мыла, Полли. Вчера вечером я плохо выстирал рубашку, мне нужно ещё раз выстирать её.

— Но не в моей воде, — говорит повар.

— Нет, в твоей. Она вот здесь, в углу.

— Лучше не делай этого!

— Дашь ты мне мыло? — спрашивает Закхей.