Он выдержал почти до вечера. Когда надсмотрщик узнал о несчастии с ним, он обругал его и отослал на ферму.

Первым делом Закхея, когда он вернулся домой, было позаботиться об отрезанном пальце. Спирту у него не было, так что он налил в склянку машинного масла, положил туда палец и крепко закупорил горлышко. Склянку он положил под соломенный тюфяк у себя на нарах.

Целую неделю он оставался у себя на нарах; у него были сильные боли в руке, и приходилось её день и ночь держать неподвижно; боль отдавала в голову, его лихорадило, и он лежал, страдая, и без конца плакался на свою судьбу. Такой бездеятельности ему никогда ещё не приходилось испытывать, — даже тогда, несколько лет назад, когда взорвалась мина и повредила ему глаз.

Чтобы сделать его несчастное положение ещё нестерпимее, повар Полли сам приносил ему пищу и пользовался этим случаем, чтобы издеваться над раненым. Оба врага за эти дни нередко вступали в словесный бой, и не раз случалось, что Закхей поворачивался к стене и молча стискивал зубы, чувствуя своё бессилие перед этим великаном.

Мучительные дни приходили и уходили с невыносимой медленностью. Как только это стало возможным, Закхей стал приподыматься на койке, а днём, во время жары, открывал дверь в прерию, к синему небу.

И часто он сидел так с раскрытым ртом, прислушиваясь к шуму машин далеко-далеко в прерии, и громко заговаривал со своими лошадьми, как будто бы они стояли перед ним.

Но злобный, коварный Полли и теперь не оставлял его в покое. Он подходил и перед самым его носом захлопывал дверь, под тем предлогом, что из неё дует, страшно дует, а ему очень вреден сквозняк. И Закхей, вне себя от ярости, пошатываясь, подымался с нар и бросал ему вслед сапог или скамеечку, и его самым страстным желанием было сделать его навеки калекой. Но Закхею не везло: он слишком плохо видел для того, чтобы прицелиться как следует, и никогда не мог попасть в цель.