На седьмой день он заявил, что будет обедать в кухне. Повар ответил, что он ему этого ни в каком случае не позволит. Так и было, Закхею и в этот день пришлось обедать у себя на койке. И он сидел там в полном одиночестве и изнывал от скуки.

Сейчас на кухне, он знал это, нет никого; повар и его помощники отправились с обедом в прерию, — он слышал, как они выезжали с пением и шумом, издеваясь над бедным затворником.

И Закхей слезает с нар и, пошатываясь, направляется в кухню. Он оглядывается: книга и газета лежат на их обычном месте, он схватывает газету и, ковыляя, возвращается к себе. Потом он протирает очки и принимается за интересные, крупные буквы объявлений.

Проходит час, проходит другой, — часы бегут теперь так быстро! Наконец Закхей слышит шум возвращающихся телег, слышит голос повара, который, как обыкновенно, приказывает помощникам перемыть посуду.

Закхей знает, что сейчас хватятся газеты, что теперь как раз то время, когда повар направляется к своей библиотеке.

Подумав с минуту, Закхей быстро прячет газету в свой соломенный тюфяк. Никогда в жизни, ни за что не отдаст он этой газеты!

Проходит минута.

К нарам приближаются тяжёлые шаги, но Закхей продолжает лежать и упорно смотрит в потолок.

Полли входит.

— Что это значит? У тебя моя газета? — спрашивает он и останавливается посреди комнаты.

— Нет, — отвечает Закхей.

— Нет, она у тебя! — шипит повар и подходит ближе. Закхей приподымается.

— Нет у меня твоей газеты! Убирайся к чёрту! — говорит он, приходя в ярость.

Тогда повар сбрасывает больного на пол и принимается обыскивать нары. Он переворачивает соломенный тюфяк, потом жалкое одеяло, но не находит того, что ищет.

— Она должна быть у тебя! — стоит он на своём.