Парюгин знал — в роте недолюбливают санинструктора. И знал, чем он раздражает парней: постоянным стремлением подчеркнуть свою принадлежность к командному составу. Костя, например, не упускал случая посмеяться над портупеей, с которой тот не расставался, хотя по рангу она ему и не полагалась.

Между тем санинструктор, подобно Косте и Сергею, был из числа тех, немногих уже теперь у них в роте, ветеранов, с кем Парюгину выпало «мотать на кулак сопли» в карельских снегах. Одно это, считал Парюгин, перевешивало все изъяны поведения.

Тем более что в главном — в своем прямом деле — Круглов показал себя на уровне. И в Карелии, и здесь, под Сталинградом.

Санинструктор бережно опустил на землю медицинскую сумку, спросил, нет ли в нем какой нужды. Парюгин кивнул на Костю:

— Для Сизых чего-нибудь нашел бы, кашель стал его донимать. А в остальном, — поглядел на серое, низко нависшее небо, — бог пока на нашей стороне: сам видишь, немцу крылья подрезал, со вчерашнего дня налетов нет.

— Бог небом командует, — санинструктор полез в сумку за порошками для Кости, — а есть еще наземные средства поражения.

— От пули народ в нашем взводе заговоренный..

— Снайпер тоже об этом знает?

— По идее, должен бы знать, но можно и проверить. Сейчас, пожалуй, и займемся этим вопросом.

Парюгин протянул палку Сергею:

— Давай, Радченко, действуй! — И добавил, поднимая палец: — Но без нахальства.

Сергей вздел на палку немецкий трофей, посунул кверху — так, чтобы каска выступала над бруствером. Покрутил влево, вправо, вроде бы «осматривая» местность.

Прошли считанные секунды, и: ти-у-чак!

От удара пули каска крутнулась на палке и, сорвавшись, плюхнулась на дно окопа. Сергей проворно подобрал, принялся вертеть в руках, демонстрируя пулевые отверстия: с копеечную монету на входе и во много раз больше, с покореженными, рваными закраинами — на противоположной стороне.