Ренуар оказался румяным толстячком лет тридцати, слегка педерастичным, если приглядеться.

– Как твоя нога? – поинтересовался он.

– Лучше.

– Замечательно!

«Замечательно», «великолепно», иногда даже «феерично» – он сыпал этими словами совершенно искренне, как будто реальность вокруг него действительно подчинялась каким-то неведомым заурядному человечеству оптимистическим законам. Он размахивал своими короткими ручонками у меня перед носом, исторгая фонтан бестолковых вопросов. Еще в машине я хотел поговорить о деле, но Ренуар отказался обсуждать дела, пока я не приду в себя после поездки.

– Примешь душ, Вера сделает тебе перевязку, освоишься на новом месте, – тараторил он, – а за обедом поговорим. Что ты ел в поезде?

Киев проносился мимо, неспешно принимая меня в свое медлительное существование. Сон о горах без снега у меня на глазах сменялся сновидением о городе в деревьях.

– Мы приехали, – сказал вдруг Ренуар – наше путешествие закончилось на самой тихой и неподвижной улице Печерска. – Нравится тебе здесь? Тихо, правда? Гоген говорил, что ты любишь тишину. Это квартира Сальвадора.

Шикарная квартира, спасибо, Дали. Я, шаркая больной ногой, расхаживал по прохладным комнатам с недостижимыми потолками, с нишами и эркерами, и не мог нарадоваться. Минимум мебели, две спальни, хай-тек аппаратура и очень большой телевизор.

– Ты, наверно, не любишь ТВ? – спросила Мухина. Она сейчас осматривала квартиру, Гоген остался дежурить на улице, а Ренуар укатил куда-то.

– А что, ТВ можно любить или не любить? – мне не особо хотелось с ней разговаривать, много дел.

– Я думаю, можно – прокричала она из соседней комнаты. – Я, например, люблю ТВ.

– Ну и дура.

Вера сделала вид, что не расслышала. Я достал блокнот и начал составлять список вопросов к Ренуару и Ван Гогу.

– Будешь есть? – спросила Мухина, не заглядывая в комнату.