Как быстро кончается банка с клеем — кисть норовит пристать к маслянистому, высыхающему дну. Придётся опять идти в кладовку. Надо встать, уклонившись от ребра книжной полки, потенциально хранящего в себе опасность рубящего удара, выпрямиться, выбраться из-за стола, зажав нос обогнуть тебя, смрадное чудище, утопить непослушные глаза в пейзаже твоей подробно гниющей плоти. Год назад она ещё хранила слабое подобие обильно промытой дождями пашни — многие стёжки были целы, тянулись бок о бок от воротника к полам, то исчезая, то появляясь в угрюмо лохматящейся вате, но теперь весь ты — сплошь открытая незарастающая рана. Ты распух до огромных размеров — полы и рукава толстыми, наползающими друг на друга складками громоздятся на полу, обесцвечивая вокруг себя паркет, плечи вздулись, как гангренозные опухоли, упёрлись в потолок. Ты тяжелеешь с каждым днём, наливаясь какой-то ядовитой сыростью, которая смутно бродит в тебе, распирая твои грузные члены.

Ты грозишь сорваться с толстого, полусогнутого гвоздя, заполнить комнату, развалить стены, дом и тягуче сползти на усталые головы наших горожан, похоронив под собой городишко.

Кто ты? За что ты послан нам? Что остановит твой гнилостный рост? Смерть деда? Металлические речи? Не верю…

Тебя нельзя ни выбросить, ни запихнуть в железный ящик — рано или поздно ты как вялый мухомор раздвинешь по швам любую сталь. Тебя невозможно сжечь — уверен — от твоих набрякших лохмотьев испуганно отшатнётся пламя. Тебя нельзя отдать кому-нибудь — ибо у всех, в каждой семье, в каждой квартире висят в правом углу твои немые двойники — такие же огромные, распухшие, разлагающиеся, страшные, с таким же четырёхугольным следом аккуратно споротого номера, грузными хоботами рукавов и угрюмым О! засаленного воротника…

Может, ты пухнешь и растёшь от недостаточно почтительного с нашей стороны отношения к тебе? Ведь большинство твоих ватных братьев висят в причудливых зеркальных шкафах, покоя плечи на резных вешалках, а полы — на позолоченных подставках.