— Так этож как и у нас, — проговорил Толик.

— У вас? — Дядя Паша сгорбился и засмеялся, пегая борода его затряслась: — У вас какие-то куколки, сплетницы…

— А у вас?

— У нас царь, царевич, король…

— А царь — он плохой был, — протянул рыжеволосый Вова.

— А ты откуда знаешь? — Морщины расправились, борода перестала трястись.

— Мамка говорит.

— Мамка? — Дядя Паша распрямился, лицо его стало молодым и чужим. Он посмотрел поверх их голов:

— Дура она, твоя мамка.

Крапива почернела, бузина потеряла листву, оголившийся шиповник крепче сцепился колючками. Снег побежал по забору полоской зубной пасты, залёг на крышах, заскрипел под ногами, заставил напрячься, затрещать старые сараи. Деревья стали маленькими, тень сосны посинела. Вечер был чёрен и пуст, пах мёрзлым деревом и выброшенным из котельной шлаком.

Наполовину иссосанная, невидимая в темноте сосулька прилипла к варежке, в левом валенке таял снег, в соседнем дворе лаяла собака, над сараем висел месяц. Толя отодрал сосульку, швырнул в сарай. Плюнул. Сел на покрытый ледяной коркой сугроб.

— А коль задницу отморозишь — на чём сидеть будешь?

Толя оглянулся. В чёрной дыре подъезда висел огонёк папиросы и стоял узкий столбик мутно-желтого света (дверь, ведущая в бетонные недра котельной, была приоткрыта).

— На чём, а? — Огонёк разгорелся ярче и затрещал.

— Ни на чём.

— Вот те на. Ни на чём! — Дядя Паша, прихрамывая, выбрался из тьмы и встал рядом с Толей — высокий, в лохматой ушанке и рваном, причудливо высвеченным луной ватнике:

— Где ж друзья твои?

— В школе, наверно.

— А ты?

— Я на будущий год. В этом рано ещё.

— Рано?

— Ага. — Толя подогнул неги, захрустел коркой и встал, отряхиваясь.